Республиканская еженедельная общественно-
политическая газета «Ёлдаш» (Спутник)
Меню YOLDASH.news МаълуматларКъайгъырыш КъутлавларDAG.newsНовостиИнтервьюАнонс книгIn memoriamГод культуры безопасности "Времена"ИнфоблокПолитикаИсторияКультураЛюди и время НаукаАчыкъ сёзАналитикаЖамиятПолитика.ЭкономикаБаянлыкъДин ва яшавЖамият низамИлмуTürk dünyasi Савлукъ ЭкологияЮртлар ва юртлуларЯшёрюмлер МаълуматАнтитеррорБирев де унутулмагъан...СапарМаданиятАдабиятКультура ожакъларБилимИнчесаният Къумукъ тилМасхараларТеатрЯшланы дюньясы Спорт ярышларЕдиноборства Развитие спортаСоревнованияФК «Анжи» МедиасфераО газетеО сайтеСМИВнимание! Конкурсы!Наши партнерыНаши спонсорыСотрудникиАвторыАфишаГалереяРекламаЮбилейный номер
Республиканская еженедельная общественно-
политическая газета «Ёлдаш» (Спутник)
Камал Абуков: "Мы не расстанемся с Расулом..."

Камал Абуков: "Мы не расстанемся с Расулом..."

  


У великих творцов прошлого имелись уголки – «гнездовья души», где им думалось и писалось плодотворно. У Пушкина – Михайловское, у Лермонтова – Тарханы, у Блока – Шахматово, у Есенина – Константиново. Колыбель Расула Гамзатова – Цада, семьдесят саклей, приютившихся у подножий скал. Семьдесят теплых очагов, семьдесят голубых дымков, поднимающихся в светлое высокогорное небо.
       

Расул родился на земле предков, в просторы мира спустился тропой отцов, и на всех континентах ему виделся материнский огонек у родного окна.

           «Я поднялся на самую высокую вершину Дагестана и смотрю во все стороны с любовью, – писал поэт. – Разбегаются вдаль дороги, мерцают вдали огоньки, где-то еще дальше звонят колокола, земля скрывается в синей дымке. Хорошо мне смотреть на мир, чувствуя под ногами родную землю».

           Чувство родной земли было опорой Гамзатову в этом неспокойном мире: и в бессонные ночи бдения над письменным столом, и когда шагал к трибуне высоких ассамблей, провожал в последний путь родных и друзей, утешал больных и обездоленных.

Он жил и творил, отстаивая справедливость и прикрывая трепетную ветвь добра от суровых ветров и заморозков века.

           Расул Гамзатов – аварский поэт, и в первую очередь – явление национальное, талант и творения которого принадлежат всему многоязычному Дагестану. Он обогатил мудростью духовную сокровищницу современности, ввел нашу многонациональную, многокрасочную культуру во всемирную цивилизацию.
       
        С ноября 1950 года Расул Гамзатов возглавлял Союз писателей Дагестана. Был удостоен звания Героя Социалистического Труда, избирался депутатом и в течение многих лет состоял членом Президиума Верховного Совета СССР, принимал плодотворное участие в работе Комитета по Ленинским премиям в области литературы, искусства и архитектуры, Комитетов защиты мира и солидарности стран Азии и Африки, Европейского сообщества писателей, входил в состав редакционных коллегий ряда центральных изданий, в том числе журналов «Новый мир» и «Дружба народов», избирался действительным членом Петровской Академии культуры и искусства, возрожденной в Санкт-Петербурге в 1992 году.

         В становлении и формировании личности Расула Гамзатова сыграли решающую роль, в первую очередь, «домашние университеты» – уроки отца, атмосфера семьи, которая была пропитана духом почитания горских традиций, культа слова и мудрости книг. Затем – учеба в Литературном институте им. М. Горького в Москве...

         Впоследствии Расул Гамзатов был волею судьбы вовлечен в общественную жизнь и Дагестана, и СССР, вошел в сферу международной политики, благодаря чему дороги поэта пролегли по континентам: он пересекал границы государств и королевств, беседовал с президентами и премьерами. С ним считались в Кремле...

            Непрост его творческий путь: от первого стишка и первой тоненькой книжки «Любовь вдохновенная и гнев огненный» (1943 г.) на родном языке до поэтических сборников, обошедших планету, до собраний сочинений, до – еще не разгаданной по творческой сложности и неоконченной прозы – «Мой Дагестан».
                 «О многом сожалею, – признавался поэт незадолго до кончины со страницы газеты «Правда». – Сожалею, что не написал то, что мог бы написать. Но куда больший грех: писал то, что мог бы не писать». И это – не поза, а проявление безоглядной искренности совестливого человека.

            Именно такого, или похожего на такого, и представил Р. Гамзатова журнал «Огонек» (1980 г.) своему читателю, предваряя интервью: «Поэт. Философ. Балагур-рассказчик. Дипломат. Удачливый, везучий. Обласканный Сталиным. Живой классик. Непоседа, объездивший полмира. Народный поэт Дагестана. Лауреат Государственной премии и Ленинской премии. Депутат Верховного Совета СССР. Герой Социалистического Труда. Но ведь есть еще и представление, что Гамзатов и при Хрущеве жил неплохо, а пик славы его пришелся на брежневские времена...»

             Если судить по внешним приметам биографии, разумеется, можно так и предположить, нарисовать, вообразить некий образ «придворного поэта», который родился в раю и пребывал в раю – без забот и печали. Но так ли это? И тут невозможно не вспомнить скакуна из стихотворения Гамзатова, который «на дыбы не поднимался и не грыз от нетерпения удил» и «только белозубо улыбался и голову тяжелую клонил». При пристальном, сочувственном взгляде обнаружилось, что «не смеется конь, а плачет, по-человечьи голову клоня»...

         Да, люди привыкли видеть горе, печаль, и сострадать лишь тогда, когда уже услышат рыданье или стон. А поэт Гамзатов заметил, как в конских глазах продолговатых «две слезы туманятся внутри». Может, и сам Гамзатов нуждался в непредвзятом отношении к себе?

Когда смеюсь, ты, милый мой, приблизься
          И повнимательнее посмотри...
        У Гамзатова, как у большого и подлинного художника, был низок «болевой порог» и отзывчиво сердце. Для него не было чужой боли и беды, от которых бы отмахнулся:

Где б ни был пожар, не уйти от огня,
Где гром ни гремел бы, я гибну от бури...

        В восприятии Р. Гамзатова шар земной – лицо дорогое. И искренне покровительственное чувство поэта:

Я слезинки твои утираю – не плачь,
Кровь смываю и пою над тобою...

         Шар земной и мир, состояние из неразделимой совокупности человеческих судеб, думал Гамзатов, нуждаются в защите и неизбывной заботе...
И мир огромный, что во мне таится,
Лежит со мною: он меня больней...

      Больной мир... Разве большой Поэт может жить в состоянии беспробудного оптимизма, неизбывной радости, когда вокруг выстрелы, стоны, слезы, голод и нищета?

        Болезни излечимы, как бы тешил себя Поэт, но Земля обречена трагическим недугом – она слепа! И поэт спешил на выручку: «Дай скорее руку. Пойдем со мною. Ты прозреть должна».
Драматические нотки в устах Гамзатова не только понятны – они вызывают сочувствие и сострадание, ибо:

    Наш мир – корабль. Он меньше и слабей
Его одолевающего шквала...
       
     Вот почему, когда многие пребывали в облаках незнания, ученых мужей заботило то, что с годами убывают воды Каспия, Гамзатова беспокоило не только это, но и нечто большее – «процесс мельчания человечьих душ»!
      Сквозь многогранное творчество поэта проходил мотив родного очага и  пашни, но и здесь – свой, гамзатовский срез мысли, навеянный светлой, умиротворенной печалью: «На полях созреет урожай. Мы хлеба под корень подрезаем». Надо бы радоваться, сознается поэт:

    ...просторы этих же полей
Нашей кровью орошает горе.
И самих жнецов, и плугарей,
Как хлеба, срезает нас под корень.

Мировосприятию Гамзатова была чужда прямолинейность, одноплановость восприятия и осмысления действительности, ибо он знал, что правда многолика, как сама жизнь, которая примиряет непримиримое и силой таинственных законов сохраняет напряженную переплетенность и взаимозависимость противоположностей.

О ты, моя комедия, что плачешь?
Смеешься что, трагедия моя?

И нередко Поэт бывал похож на больного ребенка, который «не в силах промолвить слово или знак подать». А ведь еще острее боль, когда тебя не слышат, а услышав, – подают знак молчать! Так и остался нереализованным киносценарий о Хаджи-Мурате, не дошла в полной сохранности до читателя и поэма «Шамиль», около тридцати лет в заточении находились поэма «Люди и тени» и стихотворение «Аплодисменты».
Расул Гамзатов не лукавил, не старался выглядеть героем, и не принимал мину жертвы системы, а остался гражданином и поэтом державной веры, – сомневаясь, ошибаясь, мучаясь, но никогда и никого не предавая!
В прозаической книге «Мой Дагестан» поэт, вновь возвращаясь к прижизненной трагедии и посмертной славе Шамиля, признался: тогда я оказался «тенью времени». Но справедливы и упреки Поэта ко Времени, ибо:

    Кто знал, что окажутся истины зыбкими,
Чего же смеешься ты, мстя и карая,
Ведь я ошибался твоими ошибками.
Восторженно слово твое повторяя!

      Есть и другой аспект этого недоразумения: время не только диктовало свои «правила игры», но и следило недремлющим оком за социальным поведением граждан, и с особой бдительностью – за творческой интеллигенцией! Вероятно, прав был Л. Толстой, сказавший в беседе с Мечниковым: «Говорят, что человеку стыдно меняться. Какая чепуха! Стыдно не меняться!» Убедительность и притягательность лиры Гамзатова именно в том, что она отличается живостью и способностью обновляться. Р. Гамзатову вообще-то и нечего было каяться, ибо это – раздвоенность самой истории, зигзаги века, гримасы идеологии. Однако же не в оправдание своих ошибок, а ради объективности в поэме «Суд идет» Расул Гамзатов предъявляет счет и самой истории: «История, тебя судить мы будем по праву, оскверненному тобой. Под чьи только дудки не плясала, в чьи только платья не рядилась ты...»

       Выходит, творцы истории сами же извратили историю: и зачем же в таком случае так злобно и нещадно взыскивать с Поэта? Тем более, воображаемые ночные пришельцы ему говорят: «Ты народом нашим уважаем, только знай, поэт – не прокурор!» Знал Гамзатов это, и никогда не брал на себя роль не только прокурора, но и судьи, т. к. с давних пор сомнения терзали его:

Раздвоенного времени приметы
Я чувствую мучительно в себе...

     В своих выступлениях и беседах поэт апеллировал к русской классике, которая ценна именно единством триады «Кто виноват? Что делать? Не могу молчать!» Может, Гамзатов и не искал виновных в наших бедах, чтобы приставить их к позорному столбу, и не собирался указывать пути, которые привели бы нас к социальному раю и духовному комфорту? Ему важно было пробудить сомненье в нас, обжечь намерения совестью, всколыхнуть души тревогой за будущее.

Говорят, что нечего мудрить,
Что поскольку звезд на небе тыщи,
Надо эти звезды упразднить
И соединить в одну лунищу.

      Поэт бывал рад тому, что ей, родной звезде, «не тесно и с другой звездою рядом». Потому и желал Расул, чтобы звезда его народа горела, пусть даже слабым, но «неповторимым светом»!

        Нетрудно догадаться, что звезды и лунища – ёмкие метафорические образы, и Поэт взволнованным сыновьим голосом вступает в дискуссию с теми, кто посмел замахнуться на смутное будущее родных языков, культур, и в конечном счете – на сохранение их национального статуса.

           Позже, в прозаической книге «Мой Дагестан», Поэт признался, что на одном из симпозиумов в Бельгии он демонстративно не стал аплодировать стихотворцу, заявившему с трибуны: «Я – дождь, который поливает землю, не задумываясь о своей национальности, я – дерево, которое одинаково цветет во всех уголках земного шара...» И Гамзатов мужественно поднял свой голос против инцидентов нивелировки национальных литератур и культур в ту пору, когда это было небезопасно...

                В «Книге юмора и сатиры» поэт приходит к убеждению: «...если и вправду нет ада, создать его время пришло...» Только человек, искренне болеющий душой за соотечественников и судьбу Отчизны, способен на столь крайнюю – на грани отчаяния! – откровенность. И разве личность, живущая на пределе тревог и напряжения, может воспарить на волнах эйфории и непоколебимой уверенности? Нет! Вот почему было странно прочитать строки Э. Межелайтиса: «Расул – несгибаемый оптимист! Не розовый, а железный оптимист» (из предисловия к сборнику «Двадцатый век». М., «Известия», 1983 г.). Может, точнее было бы сказать о том, что много повидавший поэт – не паниковал, не сеял страх, не терял надежды на прозрение и очищение человечества!..

В поэмах-размышлениях «Последняя цена» и «Колесо жизни», так же как и в «Острове женщин», Гамзатов выходил за пределы изведанного не только в плане пространственном, но что гораздо сложнее – в моральном! Жизнь людская по всему миру стала похожей на базар, сетует поэт, где господствует «власть расчета» и «совесть в живой товар обращена».

         Страшно и от этих строк: торговля оружием «дает наивысший барыш», «разбой обретает почет», а кровь человеческая дешевеет... Стихотворения «Журавли», «Берегите друзей» стали молитвами, в поэмах «Разговор с отцом», «Берегите матерей» такой накал сокровенных чувств и бездна вообще-то понятных, но, к сожалению, многими еще не усвоенных мыслей, которые в совокупности как бы формируют мораль нашего отношения к ушедшим в мир иной. И чувства эти, и мысли эти, навеянные родным Дагестаном, в устах Р. Гамзатова обретают планетную широту, общечеловеческое звучание.

От близкого – к отдаленному, от личного – к всеобщему. В этой открытости и всемирной отзывчивости и залог признания таланта Гамзатова на всех континентах земного шара!

      Лирика Гамзатова, будучи личностно-узнаваемой, неизменно сохраняя «горскую начинку», обладает, однако же, и всеобщностью, как и все его многообразное, многогранное творчество! Чувство это близко и привлекательно именно тем, что Р. Гамзатов провозглашает любовь по-рыцарски возвышенную, покровительственную по отношению к избраннице... В циклах «О тебе я думаю», сонетах, элегиях, поэме «Целую женские руки», книге «Суди меня по кодексу любви» – редчайшая для нашего одичавшего века чистота помыслов, готовность пожертвовать собой во имя возлюбленной. В стихотворении-воззвании «Эй, мужчины» поэт напоминает: «...вам завещан долг высокий, чтобы вы бой вели во славу женщин, не склоняя головы».

      «Во мне безмерен мир...» – откровенничала М. Цветаева. Чувство необъятности, неизмеримости вызывает и творчество Р. Гамзатова, напоминающее полноводную реку с многочисленными рукавами, разбегающимися по раздольям Земли.

«Жизнь – река», – грустно размышлял поэт.
       И какой мрачный образ: «Мы приходим, словно поезда. Попыхтим и в путь уходим дальний», но остановка по имени «жизнь» до трагического коротка. То просит поэт: «Красный станционный огонек, мой отход отсрочь хоть на немного», то гнетет его состояние покинутости всеми («По земле я, никому не милый...»), то ощущение безысходности:
Я по земле, как в море: то всплываю,
То вниз иду, где не видать ни зги.
Произношу какие-то слова я.
А вместо них лишь пена да круги.
То поэт уподоблял себя скошенному полю, «где сноп ржаной забыли на току», то и вовсе видится конец: «Где-то плачут женщины навзрыд». Познал Гамзатов и уловки века, и неверность людскую, и коварство близких. Потому, может, он и размышлял над трагедией классиков аварской поэзии Эльдарилава и Махмуда, как бы вглядываясь в собственную судьбу, пытаясь разгадать ее предназначенный исход:
Пью чашу жизни я, того не зная,
Что, может быть, отравлена она...

Лично не повинен Поэт в том, что развалилась держава, поруганы идеалы, в которые Он верил. А поэмы «Год моего рождения», «Горцы у Ленина», «Горянка» и «Весточка из аула» остаются явлениями классическими, ибо их высокий идейный и художественный уровень не способны умалить ни капризы блудливой политики, ни маневры флюгерных критиков.

Восхищала нас редкостная творческая неисчерпаемость Расула Гамзатова. Однако было бы несправедливо и наивно представлять его работу в литературе как вечно дымящую доменную печь или как бесперебойный конвейер по штамповке серийных изделий. Его творческая лаборатория содержала тайну, доступную не только постороннему глазу, но, может, даже близким. Действительно, как объяснить, что более двадцати лет незавершенными остались третья и четвертая части книги «Мой Дагестан» – труда энциклопедического, загадочного и по жанру, и по стилю изложения...

Р. Гамзатов, будучи фигурой исторической, в угоду обывателям не иронизировал цинично над лидерами, под чьим началом приходилось работать. Да, он разделял парады и поражения, потрясения и взлеты страны как ее Сын! Искренне аплодировал успехам, горько страдал от неудач. Но ни в часы торжеств, ни в дни печали не стремился он казаться лучше, чем есть, и оставался самим собой.

«Есть, конечно, поэты, которые борются против политического руководства, – размышлял Р. Гамзатов. – Я никогда не боролся. И многие не боролись, ставили более широкие задачи – общечеловеческие. И к тому же от борьбы против политической власти каждый раз пахнет кровью, а литература – это человеколюбие!
Не секрет, что были и есть люди, которые на протяжении десятилетий злорадно тщатся доказать, что якобы Расула Гамзатова «делают русские переводчики» и что он стал таким известным благодаря поддержке влиятельных лиц и своему высокому общественному положению. Все это – ересь! Не в обиду будет сказано переводчикам Гамзатова: читал я и их собственные произведения, знал также, с каким пониманием и восторгом принимались стихи и поэмы Гамзатова на его родном аварском языке!

Коллективно, путем взаимоподдержки, можно сложить скирду, возвести стены дома, вытолкнуть из колдобины застрявшую арбу, а нарастить талант – никогда! Талант, как об этом не раз говорил сам Гамзатов, или есть, или его нет... А взаймы можно взять только деньги! Своровать можно чужую папаху или же сапоги. Но и это рано или поздно раскроется.

У Расула Гамзатова был высокий дар от небес, как говорится, талант от Аллаха.
Расул Гамзатов – титан, его творения в переводе на иностранные языки обрели признание на всех континентах. Подтверждение тому – присуждение аварскому поэту международных премий имени Фирдоуси, Христо Ботева, Джавахарлала Неру. В Риме ему были вручены диплом и первая премия международного конкурса «Поэзия XX века» за произведения «Колокол Хиросимы» и «Молитва». И еще одна примечательная реальность: творчество Гамзатова стало мощным генератором, стимулирующим родственные виды искусств: театр, музыку, балет, кинематограф, живопись!

Таланты, как известно, с душевным трепетом думают о своей Главной книге, зачастую позабыв о том, что многие их творения уже стали неотъемлемой частью духовной жизни миллионов. У Гамзатова, мне кажется, не было посредственных, т. е. конвейерных изданий. Известно, не все книги становятся ступенями восхождения. Но Гамзатов – редкое исключение: все его сборники, начиная с первых – «Любовь вдохновенная» и «Гнев огненный» и заканчивая более поздними – «Высокие звезды», «Берегите матерей», «Четки лет», «Две шали», «Последняя цена», «Остров женщин» – становились не только новым шагом в собственном творчестве поэта, но и событием в разноязычной отечественной литературе.

Из каких компонентов сложился талант Р. Гамзатова? Тут на память приходит суждение Л. Н. Толстого, связанное с творческими притязаниями своего младшего брата: «Он имел все способности, чтобы стать писателем. Но не имел недостатков, делающих его писателем». В значительности врожденных способностей Р. Гамзатова, вероятно, не сомневались те, кто был очевидцем его первых шагов в литературе, а какие же «недостатки» способствовали тому, что стихотворец из высокогорного аула Цада «в семьдесят саклей» стал выдающимся поэтом? Может, «виной» тому «всемирная отзывчивость» Р. Гамзатова? Как тут не вспомнить и о безысходном вздохе писателя?революционера А. Н. Радищева: «Я взглянул окрест – душа моя страданиями человечества уязвлена стала».
И Расул Гамзатов признавался:
Где бы ни был пожар, не уйти от огня,
Где гром ни гремел бы, я гибну от бури...
Великий поэт беспокоился не о личном благополучии, не только об аульчанах и не только о земляках, имея в виду Дагестан и дагестанцев, но и о стране в целом. Всей страждущей душой поэта с вопросами – «Холодно ли вам?», «Голодно ли вам?» – Гамзатов обращался опять-таки не к соседям по лестничной площадке, а к людям всей планеты. Именно тут же стихотворения «Журавли», «Рояль в Хиросиме», «Афродита», поэмы «Колокол Хиросимы», «Остров женщин», «Последняя цена», цикл стихов об Индии. В них не только чисто человеческая боль и историко-философское осмысление фактов и событий, произошедших и ныне происходящих в странах, далеких от Дагестана, очень далеких! Но для Гамзатова – мир един!
       
О Расуле Гамзатове написано немало и ныне пишут, напишут и после нас. Может, даже лучше. Но сегодня я живу ощущением того, что его многогранное творчество не освоено в полной мере, а порою – и не так понято.
В данном конкретном случае я выражаю категорическое неприятие тезиса Э. Межелайтиса о том, что Р. Гамзатов – «несгибаемый оптимист. Не розовый, а железный оптимист» (из предисловия к сборнику «Двадцатый век». М., 1983). Да, поэзия его насыщена юмором, устные выступления сверкают остроумием, его фразы молниеносно становятся афоризмами, и уже давно образовали жанр «Расул сказал». Но Гамзатов не был весельчаком, тем более – балагуром. В связи с этим вспомним скакуна, который «На дыбы не поднимался. Не грыз от нетерпения удил. И только белозубо улыбался. И голову тяжелую клонил». При пристальном, сочувственном взгляде обнаружилось, что «не смеется конь, а плачет, по-человечьи голову клоня». Не пора ли и нам, его современникам, отнестись к Гамзатову не как к какому-то забронзовевшему при жизни монстру, а как к Человеку и Поэту с «низким болевым порогом»?


Один из сборников поэта назван «Полдневный жар» (М.: Современник, 1993).
Полдень – это середина жизненного пути, и апогей жары, и зенит солнечной высоты. Что имел в виду Гамзатов? Может, то, что в полдень солнце смотрит на землю как бы в упор: долго, пытливо, взыскивающее? Я не сразу понял, что полдневный жар Поэт ассоциировал с чистилищем, критической точкой испытания на совесть....
Неслучайно обострены в последнем сборнике и мысли об отцовском доме и пашне. Дом сохранился как одинокая скала, а рядом нет пашни, что была «молитвенному коврику подобна».
Новый виток тревог связан с сумрачным будущим:
Откуда быть аулу, если нет
Домов?.. И значит, поздно или рано
Аулов всех исчезнуть может след,
А значит, и не станет Дагестана?

Но кажется мне, что неразделимый и не распыляющийся в памяти образ отцовского дома и пашни заключает обобщающую широту, символизируя Отечество в целом.

Р. Гамзатов бытие наше сравнивал со спектаклем, в котором режиссер – монета, музыка – воровство, а дирижер – кресло. И не ясно, «кто прячется за сценой черной тенью». Потому знал, но что он изменит? Может, потому и придумана «Колыбельная себе»: «Спи, Расул Гамзатов, баюшки, спи». Но сон не приходит, и не сомкнуть глаз, ибо пугает ощущение неизбежного краха, социального взрыва: «Что-то происходит с нашей Землей...» и «…какой же пожар грозит спалить наш дом?».

Стихотворение «Колыбельная в Кремле» по смыслу и глубинно, и таинственно, и даже крамольно, хотя преподнесено как сон. Представьте только: «Царь-колокол в Кремле, молчавший сотни лет, вдруг заговорил...», «Царь-пушка расходилась что есть сил…» – и тревога вкрадывается в душу: «Какая вновь напасть на землю к нам пришла?» Казалось бы, ничего неожиданного и не произошло, т. к. «тот гулкий звон страна как будто бы ждала», но способны ли мы, ее граждане, «все в корне изменить, как день сменяет ночь, и дело отделить от отчета?»

Вопросы, вопросы... Кто на них ответит? Не в состоянии был ответить и сам Гамзатов. А лукавить он не научен.
Пожизненной травмой души стала для поэта боль за оклеветанного Шамиля. «По доверчивости младых лет в порочащем имама хоре прозвучала и песня моя», – горестно писал Гамзатов в «Моем Дагестане» и вынес себе жесткий вердикт: «Оказался тенью времени».
Раздвоенного времени приметы

Я чувствую мучительно в себе...

«Мучительно...» – так мог пережить зигзаги истории только Гамзатов, хотя он не участвовал ни в разоблачении Шамиля, ни в создании культа «вождя». Он не скрывал, что и позже портреты руководителей менял в своем рабочем кабинете не раз и аплодировал искренне речам бездарным, да так хлопал, что «слетали стрелки с ручных часов». И опять тот же вопрос: «Только ли один Гамзатов хлопал?» Ведь у советского общества тех десятилетий и не было альтернативы. Не было ее и у Гамзатова!

К слову сказать, у Гамзатова зарубежных премий гораздо больше, чем отечественных! И перевели его стихи, поэмы более чем на семьдесят иностранных языков не потому, что Гамзатов – член парламента, а потому что он – талант мирового масштаба! И еще: не все знают, что Р. Гамзатова не только поощряли, но и запрещали. Более полувека в столе у автора пролежал киносценарий о Хаджи-Мурате, не дошла в полном объеме до читателя поэма «Шамиль», немыслимые барьеры встали и на пути поэмы «Люди и тени». На заседании редколлегии журнала «Новый мир», созванном А. Твардовским для решения вопроса «как быть с этим взрывоопасным произведением», Расул Гамзатов вступил в открытый конфликт с А. Аджубеем – главным редактором «Известий», зятем Н. С. Хрущева.

Нескандальный Расул Гамзатов однако же был в числе поэтов, «шагающих не в ногу со временем». Так, в пику пропаганде курса «на консолидацию советских народов», «расцвет через сближение» он выступил со стихотворением «Родной язык»:

    И если завтра мой язык исчезнет,
То я готов сегодня умереть...
Поэмой «Звезда Дагестана»:
Говорят, что нечего мудрить,
Поскольку звезд на небе тыщи,
Надо эти звезды упразднить
И соединить в одну лунищу.

Есть такая истина: у говорящего правду конь должен стоять оседланным у ворот, еще лучше – одна нога ездока должна быть всегда в стремени. Р. Гамзатов говорил и писал правду: без злопыхательства и желчи, болезненно переживая ошибки и провалы в жизни великой страны.

Правдолюбцу Р. Гамзатову не нужен был оседланный конь у ворот, ибо он никогда не собирался бежать от истины, хотя мог бы, как его некоторые орденоносные коллеги, стать преуспевающим и почетным послом в какой-либо бесконфликтной стране. Может, вышеназванные и разобранные «недостатки» и сделали Расула Гамзатова творцом «для всех» – понятным, близким, родным?! Лично я на свой же вопрос отвечаю утвердительно: он был нужен нам, стране, миру!

М. Горький писал: «Пока есть Л. Толстой, русская литература – не сирота». Пока Расул был с нами, точнее – впереди нас, за дагестанскую литературу, национальные языки, национальные культуры и мы были спокойны...
Расул Гамзатов скорбел от сознания того, что люди древнее змей и орлов на земле, но позднее многие превратились в змей. Ученых мужей заботило то, что с годами убывают воды Каспия, а Гамзатова тревожило нечто большее – «процесс мельчанья человеческих душ». А этот горький вердикт:

«... если и вправду нет Ада, создать его время пришло»?!
Мне ль тебе, Дагестан мой былинный,
Не молиться,
Тебя ль не любить,
Мне ль в станице твоей журавлиной
Отколовшейся птицею быть?
Дагестан, все, что люди мне дали,
Я по чести с тобой разделю,
Я свои ордена и медали
На вершины твои приколю...

Известно, что по авторскому замыслу прозаическая книга «Мой Дагестан» должна была состоять из четырех частей, (т. е. тетралогия), а написанными и изданными оказались только две... Что случилось? Неужели автор устал на полпути? Может, Поэт разуверился в своем чистосердечном восторге современным Дагестаном? «Уже – не мой Дагестан... Не тот Дагестан...» – огорчался Гамзатов.

Вполне естественны были для духовного состояния Гамзатова тревожные признания: «Современная жизнь порой мне кажется непрекращающимся концертом. Развеселым, трагическим, будничным, одурманивающим. Мне кажется иногда, что та нестабильность, эскапады перемен, сменяемость эпох, личностей, которые творятся на наших глазах, – это и есть некий несмолкаемый вселенский концерт, действо с трагической фабулой». Это – предчувствие беды, которую надо бы отвратить. Но как? Этот вопрос, вставший перед всем мировым сообществом, давно был угадан Гамзатовым... В памяти воскрешает и вопрос Н. Г. Чернышевского – «что делать?»... Этот вопрос был социальным, а Р. Гамзатова тревожил нравственный аспект недоумения...
Жизнь и творчество Р. Гамзатова сводятся к трем атрибутам: поэт и время, поэт и власть, поэт и совесть. Как эти категории уживались в нравственном кодексе одной личности? Тем более Расул Гамзатов избирался депутатом и членом Президиума Верховного Совета СССР. В одной из бесед в узком кругу Расул Гамзатович как бы про себя произнес: «Кремль – неужели потерянное для меня время?» И показалось мне, что вопрос этот не первый день и не первый год гложет сердце поэта.

В чьем-то утешении Гамзатов не нуждался, однако же факт: официальный Кремль – не музейные залы, куда пускают кого попало. Вспомним и о том, что Р. Гамзатов не раз избирался депутатом Верховного Совета СССР. Разумеется, он и без Кремля жил бы безбедно. Но Гамзатов, заседавший в Кремле, нужен был тысячам и тысячам сограждан многонациональной страны, нужен был Дагестану! И Кремль, и многочисленные зарубежные поездки с дипломатической миссией, и участие в работе международных конгрессов и ассамблей – разве это не раздвижение горизонтов видения мира?!

Поэт Расул Гамзатов достойно, ярко прожил свою далеко не простую жизнь, и наша задача – совестливо относиться к его памяти и неповторимо яркому творческому наследию.

Расул Гамзатов был и остается крупным, самобытным поэтом мирового масштаба. В культуру ХХ столетия он вошел как звезда большой величины и занял на ее скрижалях, по выражению В. Белинского, – «особое место». А был ли огражден великий Гамзатов от наветов, выпадов, посягательств на свое творчество? К сожалению, нет! И вовсе не случайны строки, обращенные к самому себе:
О ты, моя комедия, что плачешь?
Смеешься что, трагедия моя?

В поэмах-размышлениях «Последняя цена» и «Колесо жизни», так же как и в «Острове женщин», Гамзатов выходил за пределы изведанного не только в плане географическом, но – что гораздо сложнее – в гражданском! Жизнь людская по всему миру стала похожей на базар, где господствует «власть расчета» и даже на «…черную измену, как на товар, есть здесь красная цена» и «совесть в живой товар обращена», – огорчался поэт.
Знал Гамзатов, что не все творцы истории были идеальны.

В таком случае стоит ли нещадно взыскивать с Поэта? Вдумаемся и в эти строки: «…и сам с собой дерусь я на дуэли...», «…и слезы лью, и веселюсь, пируя, и сам себя победно в плен беру я». Да, поэт нередко пребывал в тягостной скованности «…у славы и бесславия во власти», «…в смятенье чувств и помыслов». Переводчик и друг поэта Я. Козловский в ходе дружеской беседы вспоминал о том, какие барьеры встали на пути к читателю поэмы «Люди и тени». Ее выход в свет оказался немыслимо долгим – свыше сорока лет!

Поэма о том же самом, о чем написан и «Теркин на том свете» А. Твардовского, то есть о годах репрессий, о ГУЛАГе, о скорых судах и искореженных судьбах... Яков Козловский уточнял: поэма Расула Гамзатова была написана гораздо раньше «Теркина на том свете»...

Произведение дагестанского поэта вначале шельмовали в «Известиях». Главный редактор газеты А. Аджубей высказал свое категорическое «против», ибо ему непонятно было, где видит Гамзатов «раздвоенность советского общества и советского человека», «двуликость и разлад». «Аджубей вел себя не как редактор газеты, – писал Я. Козловский, – а как без пяти минут министр иностранных дел и, может, даже член Политбюро! И вот с этой высоты Аджубей посоветовал поэту: «Вы подумайте о себе, товарищ Гамзатов!» И Расул, по свидетельству Козловского, принимавшего участие в беседе, резко перешел на «ты» и также посоветовал Аджубею: «По-моему, тебе и самому пора опомниться!»

Не опубликовал поэму и А. Твардовский, тогдашний главный редактор журнала «Новый мир», хотя месяц тому назад высоко отозвался о произведении. А поэма «Люди и тени» не вошла даже в пятитомное собрание сочинений Расула Гамзатова и увидела свет лишь в серии «Библиотека поэта» аж лет через десять!..
Расул Гамзатов чье-то недомыслие и сверхбдительность не воспринимал как драмы, тупость и ограниченность отдельных вельмож, не распространял на власть в целом. И рассуждал – «…если поэт нормально себя чувствует, он не очень хороший поэт».

На собственном жизненном и творческом опыте открыл Р. Гамзатов и другую закономерность: литература страдает от обстоятельств, но не зависит от них полностью, не поднимается ими, не глохнет. Жизнестойкость творческой энергии, в понимании Гамзатова, можно уподобить ручейку, который и в каменных теснинах прокладывает себе русло, и в травке, которая пробивается через толщу асфальта. Но какими усилиями?.. Может, с этого вопроса и начинается философия правды.

Когда мы говорим или пишем о Гамзатове, должны в первую очередь исходить из непреложного постулата: он – Поэт, сформировавшийся в советскую эпоху. Будучи значительно моложе, Расул вместе с тем относился к творческой генерации, ознаменованной именами и произведениями М. Шолохова, А. Фадеева, С. Маршака, А. Твардовского, С. Вургуна, М. Турсунзаде.

«И я, как весну человечества, рожденную в трудах и в бою, пою мое Отечество, Республику мою!» – писал В. Маяковский. И Расул Гамзатов воспел великую державу по имени СССР. Но воспел по-своему, – восхищаясь поистине громадными достижениями страны, и искренне, по-сыновьи переживая, печалясь, горюя за провалы, заблуждения и перегибы...

Мы вступили в XXI век, в третье тысячелетие, потеряв и свою многонациональную Советскую державу.




Количество показов: 1428
27.09.2013 15:22

Возврат к списку









AlfaSystems massmedia K3FN2SA
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Бесплатный анализ сайта